Сесил Скотт Форестер. Мичман Хорнблауэр -
6 >
доложиться первому лейтенанту.
Через несколько дней он уже ориентировался на корабле и не путался под
палубами, не разбирая, где нос, а где корма (как это было в первые дни). Он
научился различать лица других офицеров и не без труда освоил, где должен
находиться по боевому расписанию, во время вахты, когда убирают и когда
ставят паруса. Он достаточно разобрался в своей новой жизни, чтобы понять -
она могла быть много хуже, скажем, попади он на борт корабля, немедленно
выходящего в открытое море. Это его не утешало; ему было тоскливо и одиноко.
Будучи от природы робок, он трудно сходился с людьми, а вдобавок
обитатели мичманской каюты оказались намного старше его; пожилые помощники
штурмана с торговых судов, мичманы, из-за отсутствия покровительства или по
неспособности сдать экзамены, к двадцати-тридцати годам так и не ставшие
лейтенантами. Поразвлекавшись вначале на его счет, они вскоре перестали его
замечать. Хорнблауэра это устраивало - он замкнулся в своей скорлупе и
постарался привлекать как можно меньше внимания.
Ибо невесело было на "Юстиниане" в те мрачные январские дни. Капитан
Кин (когда тот поднялся на борт, Хорнблауэр впервые увидел, какой
торжественностью окружен капитан линейного корабля) был болен и склонен к
меланхолии. У него не было ни славы, позволявшей иным капитанам набрать в
команду добровольцев, ни ярких личных качеств, чтобы воодушевить тех угрюмых
людей, которых время от времени приводили вербовщики.
Офицеры видели его редко и предпочли бы видеть еще реже. На
Хорнблауэра, когда того пригласили в капитанскую каюту для первого
разговора, он не произвел впечатления - пожилой человек, больной, с впалыми
желтыми щеками, за столом, покрытом бумагами.
- Мистер Хорнблауэр, - произнес он официально. - Я рад случаю
приветствовать вас на борту моего судна.
- Да, сэр, - сказал Хорнблауэр. Это больше подходило к ситуации, чем
"Есть, сэр", а ничего другого, по-видимому, от младшего мичмана не