Герман Кестен. Казанова -
11 >
вспоминал о любви, и желал любви, и был полон любовью, полон
единственной в своем роде и по-настоящему земной священной песнью
любви, звучным гимном всему женскому роду.
Вокруг него роились влюбленные мужчины и влюбленные женщины,
половина влюбленных целого столетия, нагие и в масках. Все
восемнадцатое столетие резвилось в его мемуарах, и смеялось, и
разговаривало, и едва ли в какой другой книге описание было так
живо, так четко, так близко к обонянию, осязанию, вкусу,
ощущению.
Казанова всегда стоит на переднем плане, он главный персонаж
и герой, полностью освещенный, и все же он, его жизнь и его
мемуары задают многочисленные загадки. Человек, который говорил
все что хотел, и делал все что приносило ему удовольствие,
совершенно таинственен, как если бы было сто Казанов и каждый из
них вел бы свою совершенно отдельную жизнь, особенно с каждой
новой возлюбленной. Его видишь в гладком зеркале мемуаров так
близко и отчетливо, как собственное лицо. Но вдруг он делает
мгновенный пируэт, блестит его шпага, и новое, чужое лицо глядит
на тебя, с насмешливыми глазами и загадочной улыбкой вечного
соблазнителя.
Всматриваешься пристальнее и на сцену уже выступает другой
Казанова, игрок, который жулит проворными пальцами, или ученый
педант, который чувствует себя как дома в дюжине наук, или
шарлатан, который лечит больных и обманывает здоровых, или друг,
которого помнят многие друзья по двадцать пять, по пятьдесят лет
подряд, и среди них заслуженные, достойнейшие люди, или, наконец,
во всем прилежный любовник, который однажды в присутствии
чудесно-очаровательной женщины (правда думая, что это евнух по
имени Беллино), которую он впоследствии соблазнит, начинает
внезапный любовный акт с другой женщиной, весьма решительной
гречанкой, на открытой палубе корабля, начав, как говориться, на
прямых ногах, и прервав сразу после кульминации, потому что
капитан-турок, хозяин этой греческой рабыни, преждевременно