Герман Кестен. Казанова -
42 >
склонилась на него в самой счастливейшей позе. Он не терял
времени и изготовился. Она начала упираться. Тогда он стал
грозить, что кучер все увидит, если она совсем тихо не изобразит
обморок. Напрасно она бранила его бездельником. Он достиг полной
победы, которую "когда-либо получал атлет". Дождь и ветер били им
в лицо. Она не могла уклониться от него, говоря только о своей
чести и его совести. Он пригрозил, что отпустит плащ, и напомнил
о кучере.
Посреди экстаза она спросила, доволен ли он по крайней мере.
Он занимался ею до конца грозы. Она клялась, что до конца жизни
он сделал ее несчастной, и спрашивала, чего он еще хочет. Потоки
слез! Она звала себя погибшей и позволяла все. Он лишь просил у
нею извинения и молил, чтобы она разделила его страсть. "Я
чувствую ее", сказала она, "и да, я прощаю вас". Тогда он наконец
ее оставил, и хотел знать, любит ли она его. Но она не стала
скрывать, что он скатится в ад. Небо опять стало голубым.
Как утверждает Казанова, ни к одной женщине насилия он больше
не применял.
Месяц спустя Дзанетта написала сыну, что больше не
рассчитывает на свое возвращение и должна отказаться от наемного
жилья в Венеции. Гримани выкупил обстановку и отдал ее в пансион
сестрам и братьям Джакомо.
Джакомо, который для покрытия многочисленных долгов уже тайно
превратил в серебро часть мебели, тем не менее решил продать
остаток, не обращая внимания на часть, причитающуюся
родственникам.
Через четыре месяца мать написала, что после ее ходатайства
королеве Польши ученый монах-минорит из Калабрии был возведен в
сан епископа, и что этот епископ Бернардо де Бернардис в
следующем году будет проезжать через Венецию в Калабрию, возьмет
с собой Джакомо и будет обращаться с ним как с сыном. Она
надеялась, что через двадцать лет увидит Джакомо епископом.
Джакомо, практичная натура из распутного семейства, уже видел
тиару на голове и толпу аббатов и служителей вокруг епископа