Феликс Дан. Схватка за Рим -
25 >
-- Ты хочешь опять позвать священника? -- с неудовольствием спросил
Гильдебранд.
-- Нет, они уже больше не нужны мне.
-- Сон так хорошо подкрепил тебя! -- радостно вскричал оруженосец -- Он
разогнал тень, которая так долго омрачала твою душу. Хвала тебе, Теодорих,
сын Теодемере, ты умрешь, как король-герой.
-- Я знаю, -- улыбаясь, сказал король, -- что ты не любил видеть
священников у моей постели. И ты прав -- они не могли мне помочь.
-- Но кто же помог тебе?
-- Бог и я сам. Слушай! И эти слова будут нашим прощанием. Пусть это
будет моей благодарностью тебе за пятьдесят лет твоей верности, что тебе
одному -- не моей дочери, не Кассиодору, а только одному тебе я открою, что
так мучило меня. Но сначала скажи мне: что говорит народ, что думаешь ты об
этой ужасной тоске, которая так овладела мной и свела в могилу?
-- Римляне говорят, что тебя мучит раскаяние за казнь Боэция и Симмаха.
-- А ты поверил этому?
-- Нет. Я не мог думать, чтобы тебя могла смущать кровь изменников.
-- И ты прав. Быть может, по закону, они по своим поступкам не
заслуживали смерти. Но они были тысячу раз изменники. Они изменили моему
доверию, моей привязанности. Я ставил их, римлян, выше, чем лучших из людей
моего народа. А они в благодарность захотели овладеть моей короной, вступили
в переписку с византийским императором, какого-то Юстина и Юстиниана
предпочли моей дружбе. Нет, я не раскаиваюсь, что казнил неблагодарных. Я их
презираю. Но говори дальше: ты сам, что ты думаешь?
-- Король, твой наследник -- еще дитя, а кругом -- враги. -- Больной
наморщил брови.
-- Ты ближе к истине. Я всегда знал, в чем слабость моего государства,
и в эти ужасные, бессонные ночи я плакал об этом, хотя по вечерам на пирах,
перед иноземными послами я выказывал гордую самоуверенность. Старик, я знаю,
что ты считал меня слишком самоуверенным. Но никто не должен был видеть меня
в унынии. Никто -- ни друг, ни враг. Трон мой колебался, я видел это и