Феликс Дан. Схватка за Рим -
62 >
могло небо быть так жестоко?
"Теперь или никогда" -- подумал Цетег и громко прибавил: -- Небо не
жестоко, а строго и справедливо.
-- Что хочешь ты сказать? Что сделал мой благородный сын? В чем смеешь
ты обвинять его?
-- Я? Я -- ни в чем. Нет. Но в Святом писании сказано: "Чти отца твоего
и мать твою и долголетен будеши на земли". Вчера Аталарих восстал против
своей матери, оказал ей неуважение, -- и вот сегодня он лежит здесь. Я вижу
в этом перст Божий.
Амаласунта закрыла лицо руками. Она от всего сердца уже простила сыну
его неповиновение. Но слова Цетега сильно поколебали ее и вновь пробудили
жажду власти.
-- Ты повелела, королева, закрыть мое дело и отозвала Витихиса назад.
Витихису, конечно, следует быть здесь. Но я требую, чтобы мое дело
расследовалось публично, это мое право.
-- Я никогда не верила твоей измене, -- ответила королева. -- Скажи мне
только, что ты не слыхал ни о каком заговоре, и на этом все будет кончено.
Цетег немного помолчал, а затем спокойно сказал:
-- Королева, я знаю о заговоре и пришел поговорить о нем. Я нарочно
выбрал этот час и это место, чтобы сильнее запечатлеть в твоем сердце
доверие ко мне. Слушай. Я был бы дурным римлянином, и ты сама презирала бы
меня, королева, если бы я не любил более всего на свете свой народ, этот
гордый народ, который и ты, иностранка, также любишь. Я знал, -- тебе ведь
это также известно, -- что в сердцах этого народа пылает ненависть к вам,
как к еретикам и варварам. Последние строгие меры твоего отца должны были
еще более раздуть эту ненависть, -- и я заподозрил существование заговора и
действительно открыл его.
-- И умолчал о нем?
-- Да, умолчал. До нынешнего дня. Безумцы хотели призвать греков,
изгнать при их помощи готов и затем признать власть Византии.
-- Бесстыдные! -- горячо вскричала Амаласунта.
-- Глупцы! Они зашли уже так далеко, что оставалось только одно
средство удержать их -- стать во главе заговора. Я так и сделал.