Роберт Грейвс. Божественный Клавдий и его жена Мессалина -
89 >
-- Хвастайся, сколько хочешь, Кассий, все равно ты боишься Клавдия.
Признайся в этом.
-- Я боюсь Клавдия? -- вскричал Кассий.-- Если сенат прикажет мне пойти
в лагерь и принести оттуда его голову, я с радостью это сделаю. Я не могу
вас понять. У меня не укладывается в сознании, как, прожив четыре года под
управлением безумца, вы готовы отдать управление страной в руки идиота.
Но Кассию не удалось убедить офицеров. Они покинули сенат без единого
слова, собрали своих солдат под ротными знаменами на рыночной площади и
пошли в лагерь гвардейцев присягать мне на верность.
Сенат, вернее то, что от него осталось, потерял последних защитников.
Каждый, как мне рассказывали, принялся упрекать своих соседей, никто больше
и вида не делал, что предан республике, ведь попытку ее учредить постигла
неудача. Если бы хоть один из них проявил мужество, мне не было бы так
стыдно за мою родину. Я давно уже сомневался в достоверности некоторых
героических легенд насчет древнего Рима, рассказанных историком Ливием, а
услышав об этой сцене в сенате, я усумнился и в правдивости моего любимого
отрывка, того, где описывается стойкость сенаторов после поражения на реке
Аллии, когда на город наступали кельты и исчезла всякая надежда, что стены
выдержат их натиск. Ливий рассказывает, как молодые мужчины, способные
биться с врагом, вместе с женами и детьми укрылись в городской крепости
после того, как запаслись едой и оружием, решив держаться до конца. Но
старики, чтобы не быть помехой осажденным, не последовали за ними и, надев
сенаторские тоги и крепко сжав в руке сенаторские жезлы из слоновой кости,
сели на сенаторские кресла в портиках своих домов и стали ожидать смерти.
Когда я был мальчиком, старый Афинодор заставил меня выучить весь этот кусок
наизусть, и я до сих пор его помню:
"Двери в дома патрициев были широко распахнуты, и захватчики, с
благоговейным страхом взирая на сидевших под сводами галерей, были поражены