Георг Эберс. Император -
50 >
по приказанию архитектора Понтия, пожелал бы пройти из Лохиады в город или
из города на косу.
И еще долго после полуночи каждые четверть часа кто-нибудь из людей,
состоявших при архитекторе, стучался в незапертые, но хорошо охраняемые
ворота.
Домик привратника был тоже ярко освещен.
Птицы и кошки старухи, которую префект и его спутник застали дремавшей
возле кружки, теперь крепко спали, но собачонки бросались с громким лаем на
двор каждый раз, как только кто-нибудь входил через отворенные ворота.
- Ну же, Аглая, что о тебе подумают? Прелестная Талия, разве так
поступают приличные собачки? Поди сюда, Евфросина, и будь паинькой, -
весьма ласковым и ничуть не повелительным голосом покрикивала на них
старуха, которая теперь уже не спала, а, стоя позади стола, складывала
просушенное белье.
Но носившие имена трех граций собачки не обращали внимания на эти
дружеские увещания - и сами себе во вред, ибо каждой, получившей удар ногой
от нового пришельца, не раз приходилось с криком и визгом ползти обратно в
дом и, ища утешения, ластиться к хозяйке. Она брала пострадавшую на руки и
успокаивала ее поцелуями и ласковым словом.
Впрочем, старуха теперь была уже не одна. В глубине комнаты на длинной
и узкой кушетке, стоявшей возле статуи Аполлона, лежал высокий худой
мужчина в красном хитоне. Спускавшаяся с потолка лампочка слабым светом
освещала его и лютню, на которой он играл.
Под тихий звон струн этого довольно большого инструмента, конец
которого упирался в ложе рядом с певцом, он напевал или шептал длинные
импровизации. Дважды, трижды, четырежды повторял он один и тот же мотив. По
временам он вдруг давал волю своему высокому и, несмотря на преклонный
возраст, еще недурно звучавшему голосу и громко пел несколько музыкальных
фраз с выразительностью и артистическим искусством. Иногда же, когда собаки
лаяли слишком неистово, он вскакивал и с лютней в левой руке, с длинной