Георг Эберс. Император -
62 >
- Ну, отец, - прервала девушка Керавна, ломавшего руки в отчаянии, -
ты ведь еще не смещен с должности, и если бы ты только подчинился...
- Подчинился, подчинился! - вскричал Керавн и затряс своими жирными
руками над головой, к которой прилила кровь. - Я подчиняюсь! Я не ввергну
вас в беду! Я иду. Ради детей моих я позволю помыкать мною и топтать меня в
грязь! Подобно пеликану, я буду питать своих птенцов кровью сердца. Но ты
должна знать, что мне стоит подвергнуться этому унижению! Оно невыносимо, и
мое сердце лопнет, потому что архитектор обругал меня, как своего слугу; он
кинул мне вслед - я собственными ушами слышал это - мне, которому врач и
без того грозит смертью от паралича, он кинул вслед подлое пожелание, чтобы
я задохся в собственном сале! Оставь меня, оставь! Я знаю, что для римлян
все возможно. Вот, я готов идти. Подай мне мой паллий цвета крокуса,
который я ношу в Совете, принеси мне золотой обруч для головы. Я украшу
себя, как жертвенное животное, и покажу ему...
Архитектор не упустил ни одного слова из этого разговора, который то
возбуждал в нем досаду, то заставлял смеяться, то умилял его. Деятельной,
энергичной натуре Понтия была противна всякая лень и праздность. Поэтому
медлительность и равнодушие толстяка при таких обстоятельствах, которые
должны были бы понудить его и каждого действовать быстро и с напряжением
всех сил, заставили архитектора произнести слова, о которых он теперь
сожалел. Глупая нищенская спесь смотрителя возмущала его, да и кому приятно
слышать о пятне, лежащем на его происхождении? Но слезы дочери такого
жалкого отца тронули его сердце. Ему было жаль олуха, которого он одним
щелчком мог ввергнуть в бездну несчастья и которого его слова уязвили
гораздо глубже, чем сам он был уязвлен услышанными сейчас словами Керавна.
Понтий охотно подчинился движению своей благородной натуры и решил пощадить
несчастного.
Он сильно постучал суставом пальца о внутренний косяк двери передней,