Георг Эберс. Император -
79 >
его и умерили пыл.
Так как он ничего не отвечал на ее горькое восклицание, то она
заговорила снова, сперва холодно, затем все с большим пылом:
- Ты начинаешь мне верить, и ты прав, так как то, что я делаю для
малюток, происходит не от доброты, не от любви и не потому, что их счастье
для меня выше моего собственного. От отца я унаследовала гордость, и для
меня было бы невыносимо, если бы мои сестры ходили в лохмотьях и если бы
люди считали нас такими бедными, какие мы на самом деле. Самое ужасное для
меня - это болезнь в доме, потому что она усиливает страх, никогда не
оставляющий меня, и поглощает последние сестерции; а дети не должны терпеть
нужды. Я не хочу выставлять себя более дурною, чем на самом деле: мне тоже
горько видеть, что они пропадают. Но из того, что я делаю, ничто не
доставляет мне радости; все это разве только умеряет страх. Ты спрашиваешь,
чего я боюсь? Всего - да, всего, что может случиться, потому что у меня нет
никакого основания ожидать чего-нибудь хорошего. Когда стучатся к нам в
дверь, то это может быть кредитор; когда на улице мужчины таращат глаза на
Арсиною, я уже вижу, как бесчестье подкарауливает ее; когда отец поступает
вопреки приказанию врача, то мне кажется, что мы уже стоим на улице, без
крова. Разве я что-нибудь делаю с радостью в сердце? Я, конечно, не провожу
времени в праздности, но завидую каждой женщине, которая может сидеть сложа
руки и иметь рабынь к своим услугам. И если бы я вдруг разбогатела, я более
не пошевельнула бы пальцем и спала бы каждый день до полудня. Я
предоставила бы рабам заботиться о моем отце и о детях. Моя жизнь -
настоящее бедствие. Если иногда выдается какой-нибудь час лучше других, я
удивляюсь ему, и он проходит, прежде чем я опомнюсь от удивления.
Слова Селены повеяли холодом в душу художника, и его сердце, широко
раскрывшееся навстречу подруге его детских игр, теперь болезненно сжалось.
Прежде чем он смог найти истинные слова ободрения, которые искал, из